?

Log in

Михаил Гофайзен [entries|archive|friends|userinfo]
Михаил Гофайзен

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Links
[<a href="http://www.easycounter.com/ru/">| ]

Пасхальное письмецо [Apr. 19th, 2017|04:16 pm]
Михаил Гофайзен
На Пасху снегопад. И хмуро. И тоскливо.
Христос воскрес, мой друг! Воистину воскрес!
Как индивид я слеп. На берегу залива
ветшаю день за днём, меняя цвет и вес.

А бес внутри ребра не дремлет, ищет смыслы.
И вот ещё, смешной, он о любви мечтать
никак не устаёт. Ручищи коромыслом
раскинет… да скрипит, что ржавая кровать.

Ты знаешь, эта жизнь предполагает счастье,
но тратится оно бессмысленно и впрок.
Мечты-мечты – увы! Ни музыки. Ни страсти.
И кажется, что Бог бесцельно одинок.

Ты знаешь, я был прав, ведь водка лучше виски.
Весна, а снег идёт во всю земную прыть.
Всё чаще хоронить приходится мне близких.
И я пытаюсь жизнь со смертью примирить.
link1 comment|post comment

МОСКВА ФАНТОМНАЯ [Jul. 20th, 2015|01:49 pm]
Михаил Гофайзен
Променад в пять утра. Предрассветный. По улицам,
что в потёмках былых не успели обуглиться.
До Никитских дошёл. Инстинктивно. Без цели.
В граде дяди Гиляя нет скульптур Церетели.
Нет стеклянно-стальных душегубок высотных.
Нет рекламных кошмаров. Есть стены да окна.
Вот Страстной. Некто Пушкин. Прибилась попутчица.
То душа, не спина, а всё больше сутулится.

От наречий чужих из тисков вавилонских
будто говор вернулся с народом московским.
В этот час затихали на кухнях сраженья
меж столичными фетами и, конечно, эйнштейнами.
Голубям и детишкам, увы, не разведать,
что скрывают от них москворецкие веды.
Эти шифры давно затерялись в неделях,
где мы сами себя ни за грош одолели.

Мне опять уезжать в неприветливый Таллин.
Остаются могилы вдоль столичных окраин.
Я давно не москвич. Квартирую на Сходне.
И до Сретенки мне не дотопать сегодня.
Пусть пешком, на такси или конной повозкой
раскрошить бы сургуч, чтобы время сквозь воск его
потекло по наклонной мостами-подмостками
от химер Церетели к Москве Гиляровского.
link4 comments|post comment

Моей Пенелопе [Jun. 18th, 2015|12:06 pm]
Михаил Гофайзен
Циклоп и циклон помешали,
моя дорогая!
Дорога моя (вдоль портовых подворий да пёсьего лая),
по-прежнему, ставит сюрпризы в своей путевой антрепризе,
но я доберусь, невзирая на лица… на визы.
Мне местный визирь, он у них отвечает за транспорт,
за малую мзду дал согласие выправить паспорт.
Осталось команду набрать да спроворить в заливе триеру.
Я верю в тебя, и другой мне не хочется веры.

Так много воды утекло с нашумевших троянских событий...
В Египте искал я наш дом, в Иудее, на Крите.
Вот странное дело,
где был он – не знаю,
но, где бы он ни был,
к нему одному облака устремлялись, и мысли, и рыбы.
Увядший вандал, повидавший развалины Рима,
девица, воровка из гетто, с глазами налима -
моложе меня на столетья, однако давно опочили,
а мне всё до дома никак не дойти - будто гири на киле.

Я скоро.
Клянусь!
Потерпи – подлатать нужно днище…
Ты ждёшь, значит, я всё ещё не бессмыслен. И чище,
светлее мой день, моё море, мой гром, моё небо, мой ветер.
Наш дом – это ты, и покуда ты ждёшь, я бессмертен.
linkpost comment

За давностью времён [Feb. 14th, 2015|02:52 pm]
Михаил Гофайзен
Легко ли плоть гонять по шпалам?
Таскать за туловищем тень? Рыбачить где-нибудь близ дачи
(в пруду не водится таймень, но верить следует в удачу)?
А от зарплаты до зарплаты вязать чулок на чёрный день?
Легко ли биться за награды, усердно пробиваясь в гранды,
пока твой бог другому богу тебя проигрывает в карты?

Бог жизни дал мне эту плоть.
В ней рот открыт, да очи слепы. Мне в ней печально и нелепо.
Бессонница. Как индивид не знаю я: зачем болит,
за что страдают части тела, за что душа… -
не разберёшь, коль скоро вечно не живёшь.
Но как ершится в поле рожь, пока снопы идут под нож!
А дальше – театр погорелый, где стрекоза своё отпела,
и вот уже пора плясать.
Такое дело…

Ещё разок взглянуть на плюсы.
Слагать дворцы, писать токкаты и фейхоа растить с гранатом,
воспламенять прекрасных дев, и петь, и петь их, как припев,
веселье с близкими делить, творить детей, и жить, и жить
так, будто ты без предоплаты достал билет с открытой датой
и сколько хочешь - будешь здесь, чтоб повторять « Я есть!».
Я есть…

Любимая, ты помнишь ночи?
Они сгорали словно спички, но были ярче звёзд и лун.
Ты слышишь птицу гамаюн?
Я нет.
И жив лишь по привычке.
link4 comments|post comment

Картинки с моей выставки [Oct. 29th, 2014|10:34 am]
Михаил Гофайзен
В моём кино я главный персонаж.
Важнее «кто» - не «кем» могу казаться.
Но ценится плюмаж и антураж
куда сильней, чем паспорт иностранца.

Не лгать как привилегии ума
добился я. Да толку что?! Пустуют
мои закаты, женщины, дома.
Пылят над повестями ветродуи.

Суть плёнки – жизнь, а не жилой метраж.
Крути механик... нынче в кинокадре
война миров, и время распродаж,
и колотун в прямых углах меандры.

Ни вечного, ни временного нет.
Изменчивость - лишь случай постоянства.
Застыли в кадре замкнутые в свет
детали быта, странствий и пространства.

Невыносимо ослепляют глаз
вкрапления бессмысленных сражений.
Становится отснятое анфас
лицо всё дальше, призрачней, мгновенней.

Темна вода… Я руки протянул.
Нет никого. Лишь кучевая вата,
чтобы попкорном потчевать акул
и растворять, как сахар в чае, даты
link3 comments|post comment

УКРАИНА. МОЯ ПОЗИЦИЯ. [May. 6th, 2014|03:15 pm]
Михаил Гофайзен
.........................«...многая нестроения и междуусобныя брани
.........................быша, возста род на род..."
.......................................................("Густинская летопись")

.........................«Встала обида в силах Даждьбожа внука… Усобица
.........................князем на поганыя погыбе, рекоста бо брат брату:
.........................«Се мое и то мое же». И начяша князи про малое
.........................«се великое» млъвити, а сами на себе крамолу ковати.
.........................А погани со всех стран прихожаху с победами..."
.......................................................("Слово о полку Игореве")

-1-

После событий в Одессе и начала вооружённого противостояния на юго-востоке Украины речь уже не идёт о том, на чьей стороне правда и "ху из ху". Самая большая ценность - человеческая жизнь... даже в ущерб интересам этой самой жизни. Нужно остановиться, пока военные действия не перекинулись, подобно огню, с площадей на жилые дома и не превратили жизнь всех и каждого в ад, где счёт смертям пойдёт на десятки, а то - и сотни тысяч. Нужно остановиться всем.

Важно - подавить в себе вражду, обиду, желание мстить и т.п. Важно - не утратить рассудок, не расплеваться, погружаясь в эту какофонию из истерических воплей, ни с друзьями, ни с близкими, по какую бы сторону границ, баррикад и вранья они ни находились. Сохранить ценности, которые ещё в недавнем прошлом были общими. Выдержать паузу и, когда огонь погаснет, начать "отстраиваться" вновь. Нас и человеческого в нас несоизмеримо больше, чем этой коричневой плесени... а, значит, в историческом плане - ей всё равно не выжить.

-2-

«Постепенно в эти первые военные недели войны 1914 года стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые , самые добродушные как одержимые жаждали крови . Друзья, которых я знал как убежденных индивидуалистов и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов - в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой, вроде "Кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить", или грубыми подозрениями. Давние приятели, с которыми я никогда не ссорился, довольно грубо заявляли, что я больше не австриец, мне следует перейти на сторону Франции или Бельгии. Да, они даже осторожно намекали, что подобный взгляд на войну как на преступление, собственно говоря, следовало бы довести до сведения властей, ибо "пораженцы" - красивое слово было изобретено как раз во Франции - самые тяжкие преступники против отечества.
Оставалось одно: замкнуться в себе и молчать, пока других лихорадит и в них бурлят страсти. Это было нелегко. Ибо даже в эмиграции - чего я отведал предостаточно - не так тяжело жить, как одному в своей стране. В Вене я отдалился от моих старых друзей, искать новых сейчас было не время. Только с Райнером Марией Рильке я иногда мог разговаривать со всей откровенностью…
Как-то в мою дверь постучали. Нерешительно вошел солдат. В следующее мгновение я ахнул. Рильке - Райнер Мария Рильке - в военном облачении. Он выглядел таким трогательно-неловким, стесненным узким воротом формы, терялся от одной мысли, что должен, прищелкивая каблуками, отдавать честь каждому офицеру. А так как он, при своей неутомимой тяге к совершенству, стремился и эти ничтожные формальности устава исполнять образцово, он находился в состоянии постоянной растерянности. "Я, - сказал он мне своим тихим голосом, - ненавижу военную форму еще с училища. Я думал, что навсегда избавился от нее. А теперь вот снова, почти в сорок лет!"…
Впервые он уже не выглядел молодым, казалось, будто думы об ужасах войны иссушили его. "За границу, - сказал он, - если бы только можно было за границу! Война - всегда тюрьма". И он ушел. А я снова остался совсем один.
Через несколько недель я, решившись не поддаться этому опасному массовому психозу, перебрался в деревенское предместье, чтобы в разгар войны начать мою личную войну: борьбу за то, чтобы спасти разум от временного безумия толпы.
Уединение само по себе помочь не могло. Обстановка оставалась удручающей. И вследствие этого я сделал вывод, что одного пассивного поведения, неучастия в этом разгуле поношения противника недостаточно. В конце концов, писатель для того и владеет словом, чтобы даже в условиях цензуры все же суметь выразить свои взгляды. И я попытался. Написал статью, озаглавленную "Зарубежным друзьям", где, прямо и резко отмежевавшись" от фанфар ненависти, призвал даже при отсутствии связи хранить верность всем друзьям за границей, чтобы потом при первой возможности вместе с ними способствовать возрождению европейской культуры.
Я отправил ее в самую популярную немецкую газету. К моему удивлению, "Берлинер тагеблатт", не колеблясь, напечатала ее без всяких искажений. Лишь одно-единственное место - "кому бы ни довелось победить" - стало жертвой цензуры, поскольку даже малейшее сомнение в том, что именно Германия выйдет победителем из этой мировой войны, было в ту пору крамольно. Но и с такой поправкой эта статья вызвала немало негодующих писем сверхпатриотов: они не понимали, как это в такое время можно иметь что-то общее с нашими вероломными врагами. Меня это не очень-то задевало. За всю свою жизнь я никогда не пытался обращать других людей в свою веру. Мне достаточно было того, что я мог исповедовать ее, и исповедовать гласно.
Две недели спустя, когда я уже почти забыл об этой статье, я обнаружил отмеченное штемпелем цензуры письмо со швейцарской маркой, и по хорошо знакомому почерку сразу же узнал руку Ромена Роллана…
Я тотчас ответил ему. С тех пор мы писали друг другу регулярно, и эта наша переписка продолжалась затем свыше двадцати пяти лет, пока вторая мировая война - еще более бесчеловечная, чем первая, - не прервала всякую связь между странами…
Это письмо - один из счастливейших моментов моей жизни: словно белый голубь, прибыло оно с ковчега рычащего, топочущего, свирепого зверья. Теперь я не чувствовал себя одиноким, я вновь - наконец - был связан с единомышленниками. Духовные силы Роллана, превосходящие мои, сделали и меня более сильным. Ибо и через границы я знал, как замечательно Роллан проявляет на деле свою человечность. Он нашел единственно правильный путь, который в подобные времена обязан избирать для себя художник: не участвовать в разрушении, убийстве, а - следуя прекрасному примеру Уолта Уитмена, который был санитаром во время Гражданской войны в США, содействовать оказанию помощи и милосердию…
Но он не забывал и о другом своем долге - долге художника - высказать свои убеждения, даже если они войдут в противоречие с господствующим в его стране настроением, да и настроением во всем ведущем войну мире. Уже осенью 1914 года, когда большинство писателей старались превзойти друг друга в ненависти, пикировались и с пеной у рта осыпали друг друга оскорблениями, он написал ту памятную исповедь "Над схваткой", в которой, выступив против духовной вражды между народами, требовал от художника справедливости и человечности даже в разгар войны, - ту работу, которая, как никакая другая в то время, вызвала полемику и повлекла за собой целую литературу "за" и "против".
…слово тогда еще имело силу. Оно еще не было забито насмерть организованной ложью, "пропагандой", люди внимали печатному слову, они ловили его. В то время как в 1939 году ни одно выступление поэта ни с добрыми, ни со злыми помыслами не оказало ни малейшего воздействия, как и по сей день ни одна книга, брошюра, статья, стихотворение не затронули самое сокровенное в массах или хотя бы повлияли на сознание, в 1914 году стихотворение в четырнадцать строк, подобное "Гимну ненависти" Лиссауэра или недалекому заявлению "93 представителей немецкой интеллигенции", а с другой стороны, такая статья в восемь страниц, как "Над схваткой" Роллана, такой роман, как "Огонь" Барбюса, способны были стать событием. Моральная совесть мира не была еще истощена и выхолощена, как сегодня, она моментально откликалась на любую явную ложь, на всякое нарушение прав народов и гуманности всей силой многовековой убежденности…»
(Из Стефана Цвейга: «ВЧЕРАШНИЙ МИР Воспоминания европейца» 1942)

-3-

КАК-ТО ВОТ ТАК...

Накрыв зарёй зарёванные ивы, светило легкомысленно, игриво
на заспанной расположилось коже, и, белый свет со стёклами творожа,
трамваи да троллейбусы будило, пивной ларёк, где не бывало пива,
болонку (та соседку выводила, таща за поводок что было силы)…
и, облака загнав за горизонт, единолично в небесах царило.
Так было.

Часы перед работой ускорялись. Что косточки от белого налива,
веснушки по весне неумолимо из зазеркалья нагло проступали
сквозь пудру, мою женщину пугая. И не было насмешливей печали,
чем эта бесконечная война терпенья из легированной стали
(в союзе с макияжем) и Ярилом, что шёл на поводу у меланина.
Так было.

Не вспомнить всё:
в какие там ворота под стук копыт бессчётных поездов
въезжало тело и каких «кого-то» часами слушал я поверх голов.
Питался не от каждого приплода - для счастья недостаточно подков.
Но точно - не из Козьего Болота да Пущи состоял мой часослов.

Идёт бычок. Под ним круговорот. Ну, погоди! Его уже достало.
«А Пятачок, однако, не придёт…» - Пух отвечал и, нарезая сало,
глядел в глаза. Такие идеалы. По ком на колокольне зазвучало?
Звонарь сказился! Мало, мол, звонил. Музычку любит.
Остальное – ил!
Так стало.

-4-

Друзья мои!
Мне больно видеть, как нарастает количество злобы и страданий, которое вы сеете между собой и вокруг себя. Состязаясь в красноречии, обижая и оскорбляя друг друга, вы, в раздражении и душевной слепоте, даже не думаете о том, что слова ваши, как круги на воде, расходятся во множестве по поисковым системам, различным интернет-ресурсам и информационным полям, накапливаясь и порождая всё большее зло, всё большую несправедливость.
В сущности, слова эти, брошенные пусть в убеждённости своей правоты, пусть в гневе, пусть в неистовстве и боли - только увеличивают социальную напряжённость, провоцируя уже совершенно другие силы, не столь возвышенные…, к дальнейшей эскалации насилия, к убийствам всё большего количества людей, к преступлениям против человечности.

И не важно, по какую сторону баррикад вы сегодня находитесь. Важно – что
нужно остановиться! Всем!
Мне вспомнился Максимилиан Волошин, который прятал белых от красных, красных от белых и т.д., ставя человеческое и дружеское превыше любых разногласий, политических взглядов или представлений, царивших в те плотоядные времена среди людей, взявших оружие в руки, чтобы убивать и отнимать.

Никакое осознание собственной правоты не стоит дружбы и приязни, которая объединяла ещё совсем недавно всех нас. И уж тем более – никакой украинский или русский патриотизм, никакое чувство справедливости, ни одна идея, ни один клочок земли, своей или чужой, не стоит человеческой жизни.

Можно понять и принять тех, кто во имя справедливости готов умирать, но - никак не убивать друг друга!

март-июнь 2014 года

-5-

Монолог старого берендея

Леший кружит, иль кикимора морочит… или в залитованный эфир
вражья сила льёт и льёт прогорклый, беспардонный радиокефир.
Льёт о нравах, времени и ценах, о войне, естественно, за мир,
о порочных жабах-толстосумах, о терроре близ местечка Нил,
что устроил некий аль- из местных, фундаменталист и крокодил.
Скотский лес.
То оргия в болоте. То летят полушки кабанам
да иным мздоимцам. То кротовье племя на опушке по ночам
роет ямы ближним и не очень. То вот нечисть в чаще ворожит.
Ёжики-мигранты над оврагом шепелявят злобно, как карбид.
Позабыто слово «беззаконье» - в обиходе нынче «беспредел».
На привозе лоси охамели (если б мог - и кролик охамел) -
говорят, что в мире индексаций не додали им солончаков,
что, мол, нет житья от иностранцев, геев, бюрократов и долгов.
Видит Бог, не пил я из копытца!
Может быть, какой-то прохиндей
мне подлил отравленной водицы из криницы, где вода темней.
То ли див кричит, то ли неясыть. В раздраженье чавкают следы.
Всё, чем жил, становится неясным, мутным, наподобие слюды.
Неужели было понапрасну то, что согревало меж зверей?
Силюсь я понять, что приключилось, чтобы свет найти в конце ветвей.
Ни барочных танцев листопада, ни дождя чуть слышное «попей!»,
ни тепла закатного на милость наступившей осени моей…
словно звери в чём-то провинились и похожи стали на людей.

февраль 2015
link17 comments|post comment

Как-то вот так... [Mar. 6th, 2014|05:33 pm]
Михаил Гофайзен
Накрыв зарёй зарёванные ивы, светило легкомысленно, игриво
на заспанной расположилось коже, и, белый свет со стёклами творожа,
трамваи да троллейбусы будило, пивной ларёк, где не бывало пива,
болонку (та соседку выводила, таща за поводок что было силы)…
и, облака загнав за горизонт, единолично в небесах царило.
Так было.

Часы перед работой ускорялись. Что косточки от белого налива,
веснушки по весне неумолимо из зазеркалья нагло проступали
сквозь пудру, мою женщину пугая. И не было насмешливей печали,
чем эта бесконечная война терпенья из легированной стали
(в союзе с макияжем) и Ярилом, что шёл на поводу у меланина.
Так было.

Не вспомнить всё:
в какие там ворота под стук копыт бессчётных поездов
въезжало тело и каких «кого-то» часами слушал я поверх голов.
Питался не от каждого приплода - для счастья недостаточно подков.
Но точно - не из Козьего Болота да Пущи состоял мой часослов.

Идёт бычок. Под ним круговорот. Ну, погоди! Его уже достало.
«А Пятачок, однако, не придёт…» - Пух отвечал и, нарезая сало,
глядел в глаза. Такие идеалы. По ком на колокольне зазвучало?
Звонарь сказился! Мало, мол, звонил. Музычку любит.
Остальное – ил!
Так стало.
link12 comments|post comment

Песни Кили Валд [Dec. 1st, 2013|06:15 pm]
Михаил Гофайзен
- 1 -

В уезде стрекоз на пруду лебедей, где будит луну поутру соловей,
где росы по листьям смородин скользят к омытым луною тюльпанам оград,
где пёс мой чепрачный под вилкой ветвей любил помечтать на подстилке своей,
гадал я, удастся ли душам потом остаться друг с другом в том мире другом?
Вне всяких мудрёных понятий и слов в том мире, себя обнажив до основ,
удастся ли помнить вкус гренок и сад, заливистый лай сквозь оконный оклад?
И, если едино всё в тех небесах, где вечность нас носит на всех парусах,
возможно ли слышать листву, голоса, как белки носились, жужжала оса,
не таять, как снежный (в ночь таянья) ком и видеть свой дом сквозь не свой окоём?
Кукует кукушка. Биенье часов. Гадал я по звёздам созвездия Псов
удастся ли мне сохранить сыновей и путь, что прошёл от дверей до дверей
в уезде стрекоз на пруду лебедей, где умер мой друг на подстилке своей?..

- 2 –

Мне памятен запах грибов на заре и лес, не опавший ещё в сентябре,
куда конвоировал ночь берендей. И страх-лиходей уходил вслед за ней.
Там гасли репейники звёзд на воде. Там новую жизнь зачинал скарабей.
Кто знает куда это «там» утекло?..
Покуда светло сквозь кривое стекло доносятся звуки. В пещере тепло,
пусть даже походит она на дупло, где ты развернуться не можешь на звук –
ползёшь… и всё меньше пространства вокруг.
Ползти до скончания воздуха вплоть не страшно, ведь смертна по сути лишь плоть.
Я первого снега взял в руки щепоть - седой мукомол не устанет молоть.
Постой, мукомол, «не убий!», пощади –
мы люди,
мы любим,
мы живы,
мы жи…
Не хлебом единым!
Как хочется жить! Не смерти же ради тоску городить?!
А если кому не хватало души, пусть сгинет впотьмах да не сгинет во лжи.
Как хочется верить, что смертна лишь плоть и нас не оставил когда-то Господь
в уезде стрекоз на пруду лебедей, где будит луну поутру соловей.
link7 comments|post comment

ДОЖДЬ… ДОЖДЬ… ДОЖДЬ… [Jul. 3rd, 2013|05:29 pm]
Михаил Гофайзен
[Tags|]

-1-

Закроешь дверь ключом - ключом откроешь путь.
На жизнь или на миг - вот Бог, а вот порог,
чтоб мыкалась душа, покуда эта ртуть
впивается в глаза и усмиряет смог.
До пуговиц промок
мой дождевик,
мой фрак.
Я думал, что сбегу, да вырваться не смог.

бессмыслен
вездесущ
суча кудельный мрак
средь луж петляет дух покинутых дорог
идёт
стучит
звучит
иноязычна речь
она течёт себе не уставая течь
не различая дней
идей
и лиц
и слов
вдоль мёртвого былья по линии столбов

Мне видится, вот-вот мой нано-городок, от книги бытия до запахов жилья,
от тучи до листвы да парковых скамей, где всё и вся плывёт, и я плыву, как все,
мне видится, вот-вот, не истечёт и дня, сглотнёт гигантский кит – суть инобытия.

не отличая цвет
от цвета
он на свет
нагрянул массой всей
дальтоник-людоед
повсюду где огонь ему ночной буфет
игрок
и рок
пророк
свободен
одинок
он пьёт со стёкол свет
лениво пьёт но впрок

Химеры взяли след и щерятся у ног.

мой бедный городок
погас
погиб
истёк
пришла ему пора
пещерная пора
нет света
больше нет
от ночи до утра

Без марки, без письма, без адреса конверт -
так пусто.
И никак.
И жизни словно нет.
Набойка об асфальт чуть звякнула во тьме.
Так грош среди других сиротствует в суме.
Иона, вот наш кит.
Ноль пишем, ноль в уме –
здесь цифр нет других ни в сумме, ни в суме.
Поскольку ни числа, ни меры ему несть,
наш ноль – один за всё,
единственная твердь.
Но я - ещё не он, а, значит, он - не смерть.
Мне только бы теперь до солнца дотерпеть…
link20 comments|post comment

Четвёртая Ездра [Jun. 11th, 2013|03:40 pm]
Михаил Гофайзен
[Tags|]

-1-

На рынке:
«быкам не дадут ни крошки -
это не рост, а отскок дохлой кошки…»,
«таки там появился какой-то Будда…»,
«таки что будет стоить мне ваше блюдо?..»,
«важно суметь дождаться момента,
с первого дня елула - территория низких цен…»,
«полсикля за весь улов…»

На Блумберге,
из новостной ленты:
«В жертву принесут двенадцать козлов –
по числу колен».

На рынке:
«опять возведут городские стены -
таки слухи, но камень подорожал…»,
«народ ждут перемены…»,
«это коррекция, а не обвал…»,
«понаехали! гнать их из Ханаана!..»,
«сказано, выплатят дивиденды…»,
«таки выживет снова отродье Хама!..»,

На Блумберге,
из новостной ленты:
«В двадцать третий день месяца адара
шестого года Дария
закончилось строительство Храма».

Кризис пошёл на убыль. Открылся фрактал.
Котировки потянулись на север.
Доходность доверья упала в цене.
Надежды - только ленивый не покупал,
и это было по мне.

Народ стал забывать о плене, как страшном сне,
об ассирийских наветах, о мраке враждебных планет.
Но это не время лечило. Не время, а эйфория.
Потом, когда без светила, словно безглавая выя,
весь в тучах исчез последний рассвет Иудеи,
уже через сотни бед, я прочитал на Блумберге,
медленно,
по слогам,
что древние-древние римляне вторично разрушили Храм.

Задумался. Трудно всю жизнь вспоминать.
Еду. В наушниках у соседа
вращается Леди Гага.
Под поступь трамвайного иноходца
малёк с игрушечным пистолетом
расспросами мучает мать.
- Мама, мы с бабушкой жили в Праге?
- Жили, сынуля.
- А почему на землю не падает солнце?
- Оно на небе варит конфеты.
- А, правда, что небо – улыбка Бога?
- Когда нет дождя.
- Мама, когда немеет нога – это под кожей колгота надета?
Мама, ты будешь всегда?
Мама,
а что значит «гетто»?..

-2-

Декабрь. Небо. Звёздная цинга.
Рвут календарь, как рвал одежды Ездра,
да бьются в двери падшие снега,
чтоб научились говорить подъезды.
Пустынно в них. Не жди и не зови.
Не место здесь иноплеменным жёнам,
плодам твоей языческой любви,
что ты забрал с собой из Вавилона.
Пустынно в них и гулко, как в метро
от чёрных дыр, и все они на плане
ведут в одно, последнее, депо
за циферблаты в зале ожиданья.
Грызёт всухую холод сухари.
Мой храм – подъезд из тишины и смога.
Идут к нему левиты-фонари,
и мнится им, что освещают Бога.

-3-

Где-то строил, что-то сажал, кого-то растил – всего понемногу.
Пережил две эпохи. Ни с одной из них не научился шагать в ногу.
В первую – доверял всем, но не верил в какой-то Логос
с его устаревшим слогом. Во вторую – наоборот.
Раньше воспринимал глазами, ныне - лучше ушами.
Слышу, как время идёт.
Я слышу склянки - всему своё время. Моё - подходит к концу,
хотя ледок ещё тает да скатывается по лицу.
Плачу за любовь, за дружбу, за веру в свою страну, за то,
что сердце всё помнит, а мучается, потому
как прошлое неподвластно ни времени, ни уму.
Никак не устанет ветер среди человеков полоть.
По счастью, жива ещё мама.
На площади «Итого»
чужие огни гуляют, сугробы играют в го.
Раскинулась панорама, но нет там, спаси, Господь(!),
последнего, третьего, Храма,
ни нашего, ни моего.
link6 comments|post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]